Калевала дыбом

— Ты же сказал, что это древняя легенда.

— Правильно. Просто я её сочинил как древнюю легенду.

© В.О. Пелевин «Затворник и Шестипалый»

Много-много лет назад, финский врач Элиас Лённрот, оказавшийся в итоге великим лингвистом и этнографом, поставил под рукописью дату 28 февраля (1835 года). Так мир обрёл «Калевалу», весьма популярную в узких кругах, а главным образом, в Финляндии, и несколько поменьше – в России. По крайней мере, в Республике Карелия. Впрочем, даже в Карелии мало кто её читал. Я лично ещё в детстве читал прозаический пересказ от издательства «Карелия» с красивыми картинками, а саму «Калевалу» в переводе Бельского пытался читать уже в более взрослом состоянии. Увы, большинство читающих застревают в бесконечных космогонических описаниях ещё на первых двух рунах (всего их в поэме пятьдесят). После этого «Калевала» откладывается в сторону с твёрдым обещанием одолеть её текст как-нибудь потом, и больше, как правило, не открывается уже совсем.

Некоторые пытаются прочитать хотя бы краткий пересказ, но застревают уже и в нём. Для тех, кому лень, я ниже перескажу содержание уж совсем кратким и доступным путём. Ознакамливайтесь.

Начинается с космогонического бреда. Утки-яйца, все дела.

Старый пердун выигрывает в жёны молодую девушку. Девушке это не нравится, и она топится.

Старый пердун не унимается, и едет свататься в Похьёлу к дочке старухи Лоухи. Лоухи в качестве квеста даёт ему задание сварганить волшебную мега-пепяку. Незадачка.

О, радость! Находится таки самоделкин, который мега-пепяку мастерит. Но невесту не отдают ни пердуну, ни самоделкину, потому как не для них эта роза расцветала. Облом.

Свататься приезжает третий персонаж, мамкин пирожок и совершеннейшее чмо. Пепяка у Лоухи уже есть, поэтому ему дают другие сомнительные задания. На одном из заданий пирожок каза-болду. Мамка приезжает, собирает своего пирожка по кусочкам и даже оживляет. Конец первой части.

Пердун мастерит лодку и опять едет свататься к дочери Лоухи. Та вместо него выбирает самоделкина и выходит за него. Опять облом. Тем временем, подлатанный мамкин пирожок творит экстерминатус в Похьёле. Весело.

Неудачно родившийся племянник неудачно попадает в рабство к своему дяде, который его продаёт самоделкину, но и тут его продолжают преследовать неудачи. Он ломает папин ножик, убивает жену самоделкина (ту самую, к которой так долго сватались), пытается остепениться, но как-то невзначай шпили-вили родную сестру, которая тоже топится. Затем он страшно мстит родному дяде и тоже кончает жизнь самоубийством. В общем все умерли. Конец трагического спин-оффа.

Самоделкин, лишившись жены, едет к Лоухи за новой, но с ней вообще не очень выходит, так что её превращают в чайку.

Трое выживших героев (старый пердун, самоделкин и мамкин пирожок) собираются вместе и, раз с женитьбой не выгорает, едут отбирать мега-пепяку, которую отбирают, в основном, разными авада-кедаврами. В ходе вызволения пепяка фатально ломается. Не беда, главное, у Лоухи отобрали.

Заканчивается опять экзистенциально-эзотерическим бредом с мотивами, описанными впоследствии в стихах Корнея Чуковского, а также явлением младенца, родившегося в ходе непорочного зачатия от ягодки-бруснички. В Калевалу приходят новые времена.

Зе енд.

Ну да, сюжет, в общем, выглядит насосанным из пальца, дальше некуда. Эпических песен в мире много, от «Рамаяны» и «Илиады» Гомера до «Песни о Нибелунгах» и «Витязя в тигровой шкуре» Руставели. Практически все они посвящены ратным подвигам (не, ну а чем ещё прославляться в эпоху средних и ниже-средних веков?), тут вместо мечей, герои размахивают кантеле, дабы эпическими колдунствами преодолеть созданные собственными же руками проблемы, а завязки всех конфликтов связаны с неудачным сватовством. И без того искусственная фабула «Калевалы» становится уж совсем натянутой, аки сова на глобусе.

Отдельная кунсткамера – сами герои, совершающие весьма бредовые поступки. Впрочем, для древних легенд и сказок это ещё вполне нормально. Читая, к примеру, содержание лапландских мифов, ощущаешь самолично вкус всех тонн мухоморов, сожранных шаманами в ходе сочинения оного бреда. Для диких народов, находящихся на племенной стадии развития, это вполне ништяк.

Впрочем, чтобы осознать это дело как следует, надо учитывать контекст Финляндии середины XIX века. Начнём с самой фигур Лённрота. Выходец из бедных слоёв, классический вундеркинд, читавший книжки, сидя на суку сосны, учился на гуманитария в Турку, окончил университет уже в Хельсинки, как я уже поминал выше, по специальности медицина. Работал сельским врачом в Кайнуу, в ходе медицинской практики общался с местными знахарями, записывая их заговоры и народные рецепты. Тут и кроется главный секрет его успешного успеха, да и успешного успеха вообще: оказаться в нужное время в нужном месте. Ибо Финляндия тех годов, перейдя из-под шведской короны под сень российской империи, находилась в отчаянных поисках собственной национальной идентичности. А финн начала XIX века – это, прежде всего, пейзанин, сажавший репу и кидавший в море невод, а жена его пряла свою пряжу. Государствие у финнов было наследовано шведское, законы были, в основном, шведские же, языком науки и юриспруденции оставался шведский, на шведском же писали появляющиеся литераторы.

Собственно, в этом ничего такого не было, русские тоже в своё время прошли стадию перехода от племенных отношений к строительству государства, призвав Рюриков из той же Скандинавии, но к моменту расцвета романтического национализма в XIX веке у них уже была плотная история, полная разнокалиберных событий, включая настоящую воинскую славу, посконное законодательство и прочие подвиги. А финны, к тому времени могли похвастаться только объёмами выловленной рыбы и сотканной льняной ткани. Скучно. Ну а коли славного прошлого нет, то что надо сделать? Правильно, просто написать его. Неужели ж народ ничего не сочинил, чтобы рассказывать долгими зимними вечерами?

В самом Великом Княжестве Финляндском, впрочем, ловить оказалось нечего. Католическая, а затем лютеранская церковь зорко следили, чтобы на подопечных землях всякие языческие пережитки были искоренены подчистую. Уж не знаю, как там выжили знахари с заговорами. Зато буквально в паре сотен вёрст на востоке, за российской границей, в глуши Архангельских лесов, было, чем поживиться. Есть такой эффект. Возможно, конечно, дело в большей терпимости русской православной церкви к языческим пережиткам, хотя обращу ваше внимание, на то, что русские эпические песни, былины, тоже записывались в основном в лесах Олонецкой и Архангельской губерний. Такой вот парадокс: песни о стольном граде Киеве и князе Владимире Красно Солнышко записаны были отнюдь не под Киевом, и тем более, не подо Львовом.

В общем, заход был удачным. Оставалось только одно: из разрозненных песен, спетых Лённроту карельскими рунопевцами на берегах озёр, появилась целая поэма, которую надо было нанизать на общий сюжет, что он и сделал буквально за пару месяцев. Что получилось, вы читали выше, хотя первое издание и было в полтора раза короче известного нам сейчас.

В 1935 году вышло то самое первое издание «Калевалы», после чего Лённрот, видимо, совсем оставил врачебную практику и перешёл в роль демиурга финского самосознания. В 1949 году вышло второе, дополненное издание, где он использовал не только свои записи, но и, например, собранное профессиональным этнографом Даниэлем Европеусом. Из набранных им песен, в частности, вышли все руны о трагической судьбе Куллерво.

Ну, далее Лённрот получил статус профессора Александровского императорского университета в Хельсинки, пожинал плоды своей известности, а на старости лет придумывал слова для финского языка. Знаете, наверное, что финны даже для обозначения таких вещей, как электричество или телефон используют свои посконные слова. Так это вот наследия лённротовского своеобразия.

Сколько конкретно в «Калевале» от исходного материала, а сколько от Лённрота – сказать не берусь. С «Калевалой» я знаком, а вот с исходными рунами – нет. И если Кастрен, переведший «Калевалу» в XIX веке на шведский язык, уверял, что в ней нет ни одной строки, сочинённой самим Лённротом, то финские лингвисты XX века уже говорили, что в ней нет ни одной строки, оставленной в первоначальном виде. Где-то видел оценку, что около трети объёма «Калевалы» состоит из неизменённых исходных строк. Честно говоря, сомневаюсь, хотя бы из-за того, что изначальный текст был напет рунопевцами на северо-карельском, который всё-таки отдельный язык, а Лённротом изложено уже на книжном финском. Да и потом тут скорее интересно знать, не сколько строк соответствует исходникам, а сколько процентов собранного материала Лённрот собрал в свою поэму. Отбор нужных моментов под модель - это тоже акт авторского творения.  Европеус за свою карьеру собрал две с половиной тысячи рун прибалтийско-финских народов. В «Калевале» их всего пятьдесят, так что сколько осталось за бортом, можно себе представить. Про то, что Лённрот нанизал все руны на единый сюжет, автором которого является он сам, это уже не оспорить. Социальный заказ, под который это делалось, тоже несомненен. Да и по тексту встречаются закладки, явно сделанные финном XIX века для финнов XIX века, типа появляющегося в итоге младенца-короля Калевалы, в котором легко узнаётся Иисус Христос.

А образ Сампо, той самой пепяки, которую сперва на заказ сковали для старухи Лоухи, а затем пошли отбирать? Что такое Сампо, этнографы и фольклористы спорят до сих пор, и явно это что-то космогоническое, и инструментом счастья оно является не случайно. А что у Лённрота? Мельница. Которая мелет муку, соль и деньги. Ну да, такое оно и есть, финское счастье. Я не знаю, в какой момент произошло опошление этого образа мировой оси, возможно, это было уже среди карельских пейзан,  надо же было им как-то объяснять тонкие философские материи. Но в финский меркантилизм он лёг, как влитой.

В Карелии, увы, раскруткой «Калевалы» занимались всё по тем же политическим мотивам, и всё те же финны. В честности, большим поклонником «Калевалы» был Отто Куусинен. Финские руководители Карелии, конечно, многое дали для построения хозяйства молодой республики, но вот национальное самосознание у карел они подавили на корню, намереваюсь влить ручейки карельской культуры в общефинское озерко. Именно благодаря им карельский язык так и не стал языком.

О литературных достоинствах произведения я спорить не берусь. Наверное, они есть. Неспроста профессиональные авторитеты от «Калевалы» тащатся, как удавы. Вон Толкиен, например. Я всех прелестей четырёхстопного хорея оценить не могу. С моей точки зрения, «Калевала» - довольно искусственный Франкенштейн с очевидным социально-политическим заказом, да ещё и из позаимствованного за рубежом материала. У граждан Финляндской республики, некогда притворявшихся нашими друзьями, а теперь втащивших камень из-за пазухи,  восторженность от «Калевалы» допускается. А вот карелам, тем более, южным, ливвикам и людикам, а ещё тем более, русским, переться тут совсем не от чего.